16 фраз Кирилла Серебренникова

13 мин.
Об иллюзиях, разрушениях и революциях


Кирилл Серебренников. Фото: Ира Полярная, Гоголь-центр

«Сила Культуры» продолжает собирать высказывания известных режиссеров о театре. Сегодня — подборка фраз художественного руководителя «Гоголь-центра» Кирилла Серебренникова, которая поможет лучше понять природу современного театра. 


О смысле: Я обожаю лозунг Жириновского, с которым он шел на парламентские выборы: «Не врать и не бояться». Вот это лозунг, с которым искусство должно жить. Понимаете? Не врать и не бояться. 


О трендах: Главный вопрос 2000-х — как сделать так, чтобы новые зрители стали ходить в театр. Тут появились условные «мы». И наши спектакли действительно повлияли на то, что появилась публика помоложе. И тогда впервые, применительно к театру, стали произносить слово «модный». 


О классике: Мы все время талдычим про «традиции» и «классику» в театре, но для меня совершенно очевидно, что, например, не бывает классического театра. Или — живой, современный механизм, или — театр-музей. Что тоже возможно. Малый театр, допустим, это русский «Кабуки». 


О правде: Радикальное искусство — не значит маргинальное. Маргиналы — это те, кто за гранью восприятия и желания воспринимать. Но я думаю, что надо говорить не о радикальном — что такое сегодня радикальное? — а о честном искусстве. Это то искусство, которое ищет язык, форму, пытается выразить смысл современной жизни. Имеет ярко выраженную гражданскую позицию. <...> Задача искусства — производить новые смыслы. 


О жизни: Театр не может дистанцироваться от того, что происходит в обществе. Театр — это то, что происходит здесь и сейчас. Не могут все строить башню из слоновой кости. Или работать только на потребу, для развлечения. Более того, мне кажется, театр, который существует на деньги налогоплательщика, должен говорить с ним о его проблемах, о его жизни и нуждах. 


Об иллюзиях: Все эти светы в конце тоннеля, которые показывают в развлекательном и ободряющем театре, — это же обман, фейк. Такого не бывает. И мне лично кажется, что так обманывать зрителя, так ему врать, — еще хуже и еще больнее. В нашем случае театр порывает с лицемерием. И ставит перед зрителем достаточно ясное, чистое и совершенно не кривое зеркало. В нем зритель видит себя. И если он и ужасается, то ужасается не тому, что на сцене происходит. Он ужасается себе любимому. 

             

 


Фото: Ира Полярная, Гоголь-центр

О разрушении: Разрушение тюрьмы, разрушение стены, которая тебя отделяет от здравого смысла, разрушение каких-то болячек внутри, опухолей, которые внутри накапливаются, уничтожение — это тоже разрушение, это уничтожение. Но театр никогда не призывает к уничтожению хорошего, театр призывает к уничтожению отвратительного, поэтому в этом смысле он всегда априори революционен. Самый классический театр, пьесы Островского про это — про то, что нельзя быть жуликами, нельзя быть какими-то хитрованами; это ни к чему хорошему никогда не приведет, это приведет к гибели чистой души. 


О стабильности: Нас все время колбасит, шатает, и это, может быть, прекрасно для искусства. Потому что искусство, в общем-то, плесень: где мокро, там и возникает. Наверное, художники в отличие от нормальных людей никогда не хотят стабильности. Если где-то заварушка, то это только поможет вырастить те самые смыслы, которыми они беременны.

 
О страхе: Не надо ничего бояться, надо изжить из себя страх. Страх съедает душу. Бояться можно, что кирпич на голову упадет, будет обидно. Хотя, как мы знаем, и кирпич на голову ни с того, ни с сего не падает. 


О революции: Чем больше появится безумцев, которые делают радикальные вещи, тем лучше. В искусстве поколения должны сменяться в том числе и через «кровавые революции», через взрывы. Не плавно. Не мирно. На территории искусства могут быть, даже должны быть, бунты. Ученики Люпы — знаменитого польского режиссера — вынесли при нем на сцену гроб, на котором было написано «Люпа». Носили по сцене гроб с учителем. Он сидел и смотрел на это, посмеиваясь, потому что помнил, что сам свергал своих учителей. Чтобы радикальной конфликтности не было на улице, она должна быть в искусстве.

 
О жестокости: Концентрация зла — это не только черта современного искусства. Если вы возьмете трагедии Шекспира — там зла немало. Эта технология работает очень просто. Если на сцене льется много крови и сильна концентрация зла, есть вариант, что зритель, каким-то образом ассоциируя себя с тем, что происходит на сцене, отталкиваясь от этого, уменьшает количество зла в собственной душе.<...> Мне нравится история, когда в Риме горожане поили рабов до свинского, скотского состояния, они валялись в грязи пьяные, а богатые люди приводили своих детей и говорили: смотри, видишь, до какого низа может дойти человек. Это и были первые артисты — те, кто показывал человеческий низ, край. 


О свободе: Правда бывает разная. Истина где-то посередине. И наша задача заставить человека думать. Потому что, вы знаете, антитеза порабощенности религиозной секты и фанатичности, это вовсе не атеизм, а свобода сознания. Вот заставить человека быть свободным в сознании, это в том числе и задача театра. Заставить изменить эту точку сборки. Задуматься о вещах, которые ему казались устоявшимися и привычными. А вдруг это не так? А вдруг это не совсем? А вдруг это можно по-другому? 


О публике: Среди зрителей могут быть святой и коррупционер, мать Тереза и проститутка, хипстер и лютый гомофоб. И вот когда они покупают билеты и садятся в зал, то становятся самым лучшим народом в мире — публикой театральной. Наша задача — вести диалог со всеми, чем бы кто ни занимался: Украиной, Америкой, Луной, хорошими делами, плохими делами… Мы не спрашиваем на входе: «Вы хороший человек или плохой? Левый или правый?». Театр — для всех. В этом и есть смысл этого чудесного искусства, что оно тотально, абсолютно демократично. 


О высоком: Театр давно уже 5D. Театр оперирует теми измерениями, которых нет даже в реальной жизни, потому что он апеллирует к воображению, он работает с сознанием и подсознанием — это высшие уровни и высшие измерения. Это надо уметь чувствовать, это надо уметь распознавать. 


О счастье: Даже в концлагерях выживали те, кто умел радоваться, кто был настроен на жизнь, кто из ошметков газет вырезал салфетки, чтобы ими украсить нары, те, кто театром там занимался. Казалось бы, какой театр, все умирают, а нет — давайте сыграем по памяти Мольера! Нам нужны знания, которые делают нас счастливыми. Счастье — не только радость, не только улыбка беззаботности, счастье — это мышление, это жажда знаний, это творческий процесс, это путешествия по миру или по собственной фантазии, где нет никаких границ. Быть счастливым без «возвышающего обмана». 


О надежде: «Гоголь-центр» — школа­ реального театра. Мы в команду взяли очень молодых людей самых разных профессий. Я понимал, что за те деньги, которые нам платит государство, мы не сможем нанять супердорог­их специалистов (которые, кстати, нужны современному театру). Но воспитать таких людей мы можем. К нам приходят молодые ребята, учатся, становятся прекрасными профессионалами: продюсерами, администраторами, помрежами. Это значит, что мы не просто учреждение, а школа, место взросления, воспитания, развития. И это дает надежду.                            


Фото: Ира Полярная, Гоголь-центр



Оставьте комментарий



Читайте также

Следите за нами в социальных сетях